Вторая половина XVII в.

Оно определяло существенные особенности русской культуры и типические черты мировоззрения и характеров людей этого времени, их взаимоотношений. Вот самый обычный, «массовидный» случай. Бежали три крестьянина, назначенные в даточные люди (призванные для обслуживания войска), из села Лыскова, принадлежавшего богатейшему боярину Б. И. Морозову (1660). Узнав об этом, боярин распорядился: «И как те беглые даточные люди объявятца... и бить их кнутом нещадно, водя по улицам, и бив кнутом, вкинуть в тюрьму и о том нам отписать» (Епифанов, 1980, с. 138). Исследователи отмечают огрубление нравов в среде феодалов в связи с развитием крепостнических отношений. Феодалы присвоили себе право вмешиваться в семейные отношения крестьян, женить «неволею», расторгать браки, заключенные без их ведома. Деревенский приказчик сообщает своему господину: Моска Афанасьев «женился... воровски, без вашего указу, а мы молодицу посадили на цепь» (Леонтьев, с. 15). Какое уж тут «самосознание и достоинство личности»! Не пройдем и мимо того факта, что ведь и приказчик — автор письма, и те «мы», кто с ним сажали на цепь молодицу, тоже крестьяне. Губительное влияние крепостничества на мировоззрение и нравственность не обходило ни угнетателей, ни угнетенных. Вместе с ростом крепостничества растет и сословная рознь, феодалы противопоставляют себя низшим слоям населения, и вот уже в одном популярном во второй половине XVII в. педагогическом сочинении автор, желая скомпрометировать в глазах «детищ честных и благородных» тот или иной обычай, оценивает его как «поселянско и бесстыдно дело» или «мерзостное и поселянское дело» (Пушкарев, с. 171). Пройдет еще много десятилетий трудного развития русской истории, мысли и культуры, прежде чем будет совершено открытие и в крестьянине подлинной человеческой личности, с ее правом на суверенность, будет осознано значение крестьянской культуры для складывания культуры национальной, а в среде самых передовых представителей дворянства созреет идея о политической и духовной свободе для всех классов и сословий общества. Это произойдет к концу изучаемого нами периода. А. С.Демин делает справедливый вывод: «Вторая половина XVII в. породила в России большой отряд энергичных практических деятелей... При всей несистематичности наших знаний о совокупности этих людей нельзя не заметить общего сходства между ними и современными им героями литературными. И те и другие были поглощены неустанными трудами, торопились действовать и требовали того же от окружающих...» (Демин, 1977, с. 104). Что нового, кроме энергичности и живости, обнаруживаем мы в поведении людей второй половины XVII в., в их взглядах, жизненных стремлениях, интересах? Обращает на себя внимание пробудившаяся жажда светских знаний. Иржи Давид, отмечая недостаточность обучения и образования в России, в то же время пишет, что «русские очень способны ко всяким наукам», «восприимчивы также к овладению всякими искусствами, как изящными, так и механическими». Но самое интересное его наблюдение — что «постигают все не спокойно, а стремительно, жадно, неистово» (Давид, с. 140). Это вполне отвечало той общественной обстановке, когда, по словам В. О. Ключевского, «начался сильный спрос на ум, на личные силы» (Ключевский, 3, с. 334). Черты живости, любознательности, жадного интереса к техническим, научным, практическим знаниям отмечали современники у будущего реформатора — Петра I — уже с детских лет. Немецкий путешественник пишет о 15-летнем Петре: «природой одарен весьма щедро, он очень охотно занимается всеми великокняжескими упражнениями и добродетелями» (Шлейссинг, с. 111). «Отличается большой любознательностью и живостью», — передавал впечатления о Петре во время его первого заграничного путешествия (Петру было тогда 26 лет) крупный немецкий ученый Лейбниц (Лейбниц, с. 8 и др.). Материалы этого путешествия подтверждают, что широкие интересы Петра и его спутников сложились задолго до поездки. Кунсткамеры, верфи, библиотеки, музеи, анатомические кабинеты, Гринвичская обсерватория, картинные галереи — все это внимательно осматривалось, записывалось, усваивалось. В Дрездене Петр провел в тамошней Кунсткамере всю ночь — с часу до рассвета. Осмотры дополнялись беседами с учеными, мастерами, государственными деятелями (в том числе с А. ван Левенгуком, анатомом Рюйшем). Сохранилась гравюра, изображающая посещение Петром собрания редкостей (античных бронз, резных камней, монет) Якоба де Вильде в Амстердаме (Левинсон-Лессинг, с. 5—36). Петр был, конечно, очень одарен от природы, но таким, каким он предстает наблюдателям с детских лет, он мог стать только в той атмосфере новых жизненных интересов, которая окружала его в детстве и юности. Эту «атмосферу» никоим образом нельзя представлять себе сколько-нибудь идиллически: после смерти Алексея Михайловича при дворе шла жестокая борьба за власть, нередко угрожавшая самой жизни Петра. Эти впечатления тяжело лягут на душу и ум формирующегося юного царя и сыграют немалую роль в складывании его характера. И все же новые культурные веяния при дворе и вне двора не могли не захватить впечатлительного, живого, быстро развивающегося физически и умственно Петра. Здесь уместно несколько подробнее осветить то явление, которое условно можно назвать «придворной культурой». Естественно, что у приближенных ко двору людей были большие возможности построить каменные палаты и расписать их внутренние помещения, украсить свой быт, разнообразить жизнь новыми, нередко привозными, вещами, заказать икону нового письма или даже свою «парсуну», список какого-либо понравившегося научного или литературного произведения. Ко двору потянулись активные одаренные люди — поэты, живописцы, мыслители, «насаждавшие новые идеи, пропагандировавшие книгу и знание, учение и образование среди правящей верхушки» (Пушкарев, с. 201). Среди них — Симеон Полоцкий (в миру — Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович, 1629—1680) — один из самых выдающихся деятелей белорусской и русской культуры своего времени. Он был приглашен ко двору в качестве воспитателя царских детей, но деятельность его была необычайно многообразной. Так же, как и Николай Спафарий, Сильвестр Медведев, Карион Истомин, Симеон Полоцкий разрабатывал теоретические проблемы образования, просвещения, царской власти — ее роли в жизни страны, праведных и неправедных войн и т. д. Все они были активными участниками общественной и культурной жизни, что выводило значение их деятельности за пределы придворного круга. «Они создавали школы, печатали буквари, ставили пьесы, произносили проповеди, боролись за развитие грамотности, просвещения, за создание крепкой, обученной армии и т. д.». Показательно и для времени и для характеристики их как личностей, что все они были педагогами, развивали передовые педагогические идеи (впрочем, не выходя еще далеко за пределы традиционной авторитарной педагогики). Рассматривая «Букварь», изданный Симеоном Полоцким, Л. Н. Пушкарев с полным основанием говорит о более широком, чем только учебное, значение букварей в то время. Буквари расширяли кругозор, приобщали к печатному слову, воспитывали гражданские чувства, моральные правила (Пушкарев, с. 156]— 202, 237—262). Симеон Полоцкий был драматургом, его пьесы ставились в придворном театре при Алексее Михайловиче. Он один из первых начал писать русским силлабическим стихом. В придворной «верхней» типографии печатались его книги с иллюстрациями Симона Ушакова (Робинсон, 1982). Обратим внимание на активность, «наступательность» общественной позиции названных деятелей культуры. Не случайно Симеон Полоцкий создает произведения для декламации, а «Сказание о страстях Иисуса Христа» Сильвестра Медведева 12 отроков исполняют перед царем (Панченко, с. 211). Возрождается живая словесная проповедь, которая используется и для борьбы с суевериями, и для нравственных увещеваний, и для обличения раскольников, и для ...обличения любви русских людей к мирским песням, играм, пляскам (последнее напоминает о том, что мы имеем дело с монахами и не должны преувеличивать светского характера их взглядов и деятельности). И конечно, в стихах и пьесах прославляется царская власть и ее носитель. Вокруг двора концентрировались и деятели новой культуры, и те, кто непосредственно делал государственную политику, утверждал абсолютистский строй. Превосходные характеристики некоторых государственных людей второй половины XVII в. — Ф. М. Ртищева, А. Л. Ордина-Нащокина, В. В. Голицына, наконец, самого царя Алексея Михайловича — находим в «Курсе русской истории» В. О. Ключевского. Особенно интересен Ордин-Нащокин. «Что бы ни задумывалось нового в Москве, — пишет историк, — заведение ли флота на Балтийском или Каспийском море, устройство заграничной почты, даже просто разведение красивых садов с выписными из-за границы ..деревьями и цветами, — при всяком новом деле стоял или предполагался непременно Ордин-Нащокин». Еще одна характерная черта отношения к новому — -стремление его найти, усвоить, внедрить! Ключевский отмечает «честную энергию» Нащокина, он цитирует англичанина Коллинса, который прямо назвал Нащокина великим политиком, не уступающим ни одному из европейских министров. Нащокин стоял на том, что необходимо брать все лучшее с Запада, но не без разбора. «Какое нам дело до иноземных обычаев, — говаривал он, — их платье не по нас, а наше не по них». «Это был, — продолжает Ключевский, — один из немногих западников, подумавших о том, что можно и чего не нужно заимствовать, искавших соглашения общеевропейской культуры с национальной самобытностью» (Ключевский, 3, с. 349, 339). Ртищев и Ордин-Нащокин были «новые люди своего времени». Каждый из них, «делал новое дело, один в политике, другой в нравственном быту. Этим они отличались от царя Алексея, который врос в древнерусскую старину всем своим разумом и сердцем и только развлекался новизной, украшая с ее помощью свою обстановку или улаживая свои политические отношения» (там же, с. 351). Широкая образованность, жажда знаний, преобразовательные планы отличали и В. В. Голицына. К сожалению, он связал свою ¦судьбу с правительницей Софьей, которая в ходе борьбы за власть опиралась на реакционные силы, что привело ее к защите старой культуры, вопреки стремлениям и вкусам Голицына, а возможно, и  своим собственным (ведь она была воспитанницей Симеона Полоцкого!). Ее поражение повлекло полное устранение от политической жизни Василия Голицына, который мог бы стать одним из сподвижников Петра I. Когда Великое посольство прибыло в 1697 г. в Голландию, там его уже ждал П. В. Постников — молодой русский ученый, который незадолго до этого закончил Падуанский университет. «Показан есмь падванскими училищами доктором философии и врачевства и простираются трудолюбно в медицине еще», — сообщал он Петру I (Бычков, с. 44). Он знал много языков (латынь, греческий, французский,, итальянский, возможно, и др.) и стал при посольстве переводчиком и врачом. Из тех немногих сведений, что мы имеем об этом незаурядном человеке, явственно выделяется та же характерная черта — жажда знаний, не схоластических, а в духе нового времени — опытных и имеющих практическое значение. Жажда знаний привела П. В. Постникова в Париж и Лейден — «для большего совершения в медицине», для углубленного изучения анатомии он предпринял поездку в Неаполь — «живых собак мертвить, а мертвых живить», как шутливо писал он в одном из писем, раскрывая вместе с тем экспериментальную направленность своих занятий (Памятники дипломатических сношений, т. IX, стб. 98). Подчеркнем, что первоначальную подготовку Постников получил в Москве в Славяно-греко-латинской академии, отец его был дьяком Посольского приказа, сосредоточившего в XVII в. немалое число образованных людей.

Далее »