Rusprogram.ru

Война тянулась бесконечно, и у читателей, видимо, постепенно притупился к ней интерес. Газета начинает выходить менее регулярно. В 1717 г. вышло всего 3, а в-1718 г. — 1 номер газеты. Нужно иметь в виду, что характер публикуемых материалов был отличен от того, что мы привыкли читать в современных газетах. Не было статей, обзоров, фельетонов и т. п. Факты сообщались обычно без оценок и комментариев. Зародышем будущих статей можно признать «письма» того или иного государственного деятеля другому. Так, подробное описание полтавской виктории было дано в виде опубликованного в номере от 2 июля 1709 г. письма Петра I сыну Алексею. Этот номер был напечатан на одной стороне целого листа и прибивался к стенам домов для всеобщего чтения. Висящая на стене газета, которую какой-нибудь грамотей читал вслух собравшимся вокруг группкам горожан, публикация семейной переписки царя — все было, вероятно, ново и странно для тогдашнего, человека. В номере «Ведомостей» от 11 ноября 1703 г. читаем: «Его царское пресветлое величество по разных на сухом пути и на море победах над шведы, и по взятии крепостей Шлотбурга, Ямбурга и Копорья,. возвратился к Москве, и в пришествии е.ц.в. великий был в Москве триумф...» (Ведомости, с. 90). «Триумфы» вошли в жизнь Москвы, а впоследствии Петербурга и других городов, начиная с празднования взятия Азова. Это были торжественные, шумные, яркие празднества. На главных улицах, по которым двигалось шествие, устанавливались триумфальные ворота «со многими украшениями». На воротах — «вислые площадки», с них звучали хоры, «виваты». На улицах и площадях гремели трубы и литавры, а вечерами горели иллюминационные огни, огненные картины, в воздух взлетали фейерверки. Для разъяснения аллегорических картин и символов издавались специальные книжки. К торжественному «пришествию» Петра I в Москву, о котором мы прочли в «Ведомостях», учителя Славяно-греко-латинской академии воздвигли триумфальные врата и составили к ним подробное описание, изданное в 1200 экземплярах. Оно называлось: «Торжественные врата, вводящие в храм бессмертной славы, непобедимому имени Нового в России Геркулеса...» Уже в названии книжицы Петр уподобляется Геркулесу, а на картинах и в описании античные мифические и реальные герои привлечены в изобилии, символизируя победы русского оружия, мужество воинов и т. д. Одна из картин изображала победу над девятью шведскими фрегатами, из которых два были взяты в плен, а прочие бежали. Латинская надпись гласила: «довлеяше вместо раны страх» и разъяснение: «Поноснее бо есть бежати от брани неже пленену быти». Так одновременно высмеивался противник, а зритель воспитывался в духе воинских доблестей. На других картинах зрители видели Персея (Персеуша), Язона, Марса, Аполлона и Диану и т. д. Все это сопровождалось подходящими латинскими изречениями. Одна из картин изображала отца Петра — царя Алексея Михайловича — «нового российского Филиппа Македонского». На другой большой картине была представлена Великая Россия «на торжественной колеснице водней, образом корабля устороенной», запряженной четырьмя «морскими конями», означающими четыре моря, «державе его царского пресветлого величества подлежащие». Мы привели лишь немногое из того, что было изображено на воротах (Панегирическая литература, с. 135—149). Учителя Академии проявили немалые познания в античной мифологии и истории, а также и в символике. Идейная направленность и картин на вратах, и описаний вполне ясна. Однако насколько доступны были москвичам все эти сложные уподобления, символы, изречения даже и с помощью толкований? Из вышедшей через год книжки с описанием очередного триумфа «Преславное торжество свободителя Ливонии» выясняется, что были люди, не только не понимавшие нового для них языка пропаганды (новой «знаковой системы»), но не одобрявшие всех этих новшеств. Из наших предыдущих рассуждений о трудностях на пути новой культуры должно быть ясно, что иначе и быть не могло. В названной книжке было помещено обращение к «благоговейному читателю». Автор старается развеять благочестивые опасения людей, привыкших к религиозной живописи и рассматривающих иную как греховную. Остановимся на рассуждениях автора подробнее, так как они позволяют глубже проникнуть в чувства и переживания людей, на которых хлынули новые впечатления, да еще и подкрепленные авторитетом государственной власти, но никак не совмещавшиеся с привычным православным взглядом на государя как помазанника божия. Можно не сомневаться, что в книжке нашли отражение разговоры и споры, возникавшие на улицах и в домах москвичей во время самих торжеств и продолжавшиеся после их окончания. Автор различает «благоговейных читателей», которые простодушно не понимают смысла и языка «триумфов», от зловредных «невегласов», изрыгающих хулу на все новое. По отношению к первым тон у него мягкий, убеждающий. Вторых он резко оценивает как невежд, ничего не знающих, ничего не видевших, просидевших «яко желв под своею клетию неисходно» всю жизнь и поэтому удивляющихся и злобствующих, «егда ново что у себе видят», и советует читателям не соглашаться с ними. Из его обращения мы сначала узнаем, как выглядели триумфальные ворота: они «преизрядным майстерством и всяким украшением от разных шаров и красок, и позолоты сияющим, архитектурою коринфою построены» (подумал ли автор, что термин «коринфская архитектура:» поймет не каждый «благоговейный читатель»?). Ширина ворот 9 сажень, высота — 15. Дальше он высказывает предположение, что читателя удивляет, что врата украшены «не от божественных писаний, но от мирских историй». На это он отвечает двумя аргументами. Врата — "не церковь во имя святого, но «политическая, совесть гражданская похвала труждающимся о целости отечества своего». В церквах хвала воздается от «божественных писаний», а «от мирских историй» — «на торжищах, улицах и прочих местах всенародному зрению приличных». Так, утверждает автор, издавна водится во всех христианских странах. Второй аргумент касается новой символики. Автор указывает на привычную евангельскую символику (Христос изображается агнцем и т. п.) как на пример «наставления», восприняв которое «мирскую вещь мирскими образы явити понудихомся» (Панегирическая литература, с. 152—156). Дополнением и иллюстрацией к этим рассуждениям может послужить еще один материал из «Ведомостей» — о праздновании в Петербурге тезоименитства Петра I 29 июня 1719 г. Оно четко разделялось на две части — «исправлялося духовным и политическим ордином». Также раздельно, под особыми заголовками, дано и описание в газете. Сначала подробно описано «молебство», приведен текст проповеди. Затем «по ордину политическому» — «радость всенародная с громкою пушечною стрельбою, и трапеза пирование царская... с сладкогласным пением, трубами и мусикиею». Вечером состоялся преизряд-ный фейерверк, было много «огня в гору летущего и по водам плавающего». Отметила газета и «вкушение от различного и нещадного пития» {Ведомости. Вып. 2, с. 254—260). Грандиозными были торжества по случаю Ништадтского мира сначала в Петербурге, а затем в Москве. В Петербурге Феофан Про-копович в своем «Слове о богодарованном мире» утверждал, что Петр заслужил наименование отца отечества, великого и императора (Панегирическая литература, с 255—264). Сенат просил Петра принять эти наименования. Эта просьба была подкреплена пальбой из 27 тысяч ружей со здания Адмиралтейства, Петропавловской крепости, 250 галер, стоявших на Неве. Вечером был зажжен фейерверк. На горевших щитах изображен был храм Януса, две статуи рыцарей, символизировавшие Россию и Швецию, из голубого огня сошлись и подали друг другу руки. Горела надпись: «всегда побеждает». Для народа на площади жарились целые быки и били фонтаны вина. В Москве было построено несколько триумфальных ворот. 22 января 1722 г. из села Всесвятского (ныне станция метро «Сокол») к центру двигался маскарад: волы влачили сани, на которых были корабли (корабль Петра был длиной 10 метров с настоящими пушками, другие поменьше). А впереди — князь-папа Всепьянейшего собора, «Бахус», свита на волах и в санях, запряженных свиньями, «Нептун» в санях в виде раковины... Трудно представить, чтобы в обеих столицах нашлись люди, способные ходить, которые не вышли бы посмотреть на все эти зрелища. Для многих это были, конечно, чуждые им царские забавы. Но все равно глаз и слух привыкал к новым образам, споры со сторонниками-старины возбуждали мысль, новая культура постепенно внедрялась во все жизненные поры. Для содействия этому использовались и другие виды искусства. Например, Летний сад был украшен многочисленными статуями, аллегорически изображавшими «Славу», «Мир», «Навигацию», «Архитектуру». Группа «Мир и изобилие» воспевала Ништадский мир. Петру, с его несколько утилитарным взглядом на искусство, хотелось, чтобы посетители сада всюду находили нечто поучительное. Сохранился полуанекдотический рассказ, что якобы садовник-декоратор, получив соответствующее указание царя, разложил по садовым скамейкам различные полезные книги... Разумеется, гораздо большее значение для воспитания вкуса к новой культуре, если можно так выразиться, имел высокий художественный уровень многих произведений. Виднейшим скульпторам Италии заказывались копии с античных статуй для царя, для А. Д. Менши-кова и других вельмож. С большим трудом и издержками удавалось приобретать и подлинные античные вещи. Напомним, что православная церковь изгоняла круглую скульптуру, не говоря уж о полном ее отвращении к язычеству. Забавно, что лучшая античная статуя из приобретенных при Петре I — языческой богини любви Афродиты («Венера Таврическая», восходящая к прославленной «Афродите Книдской» великого Праксителя)—была получена из Италии благодаря уступке папе Клименту XI ... мощей Бригитты — христианской святой, хотя и католической (Неверов, с. 48—49). Менялась не только жизнь городской улицы, менял- ся весь ее облик, общественные функции. Мы отмечали новое в градостроении и в архитектуре уже в XVII в. На рубеже XVII—XVIII веков развитие значительно убыстряется, охватывая не только столицу, но и отдаленные районы страны. Однако так же, как и в других областях культуры, в архитектурно-строительной практике новое соседствовало, органически переплеталось со старым. В начале XVIII в. начинается целенаправленное, творческое переосмысление, практическое использование наследия европейского искусства во имя новой русской культуры. Интенсивно переводятся и издаются руководства (с иллюстрациями) по фортификации, строительству крепостей (например, одной из первых книг гражданской печати был перевод сочинения Г. Римплера «Римплерова манира о строении крепостей»). «Через восприятие архитектуры наиболее полно проявляется изменение художественного мировоззрения людей петровского времени, их вкусов и оценок, их представлений о «свободных науках» и «художествах»... На грани веков это особенно очевидно, что подтверждает весьма разнородный материал» (Евсина, 1974, с. 9).

Далее »